Закладки
  Добавить закладку :

|
|

Главная | "Биография души" | Произведения | Статьи | Фотогалерея | Гессе-художник | Интерактив

Лауреат Нобелевской премии по литературе за 1946 г

Произведения Кнульп  Скачать книгу
8
Размер шрифта:

и спрягать глаголы, когда все твои мысли там, возле купальни, где ты вчера подглядывал за девочками. Ну, item'. Учителя, по-видимому, кое-что смекнули,
они неплохо ко мне относились и щадили меня, пока было возможно, так что из моих замыслов ничего бы не вышло, если бы я не свел дружбу с братом Франциски. Он учился в народной школе в последнем классе и был в самом деле испорченным парнишкой; я многому у него научился, но ничему хорошему, и много от него натерпелся. Но за полгода я достиг своей цели: отец избил меня до полусмерти, однако из гимназии меня исключили, и я учился теперь в том же классе, что и брат Франциско.
- А она? Эта девушка? - спросил Махольд.
- Да в том-то и горе. Она так и не сделалась моей подружкой. С тех пор как я стал приходить к ним с ее братом, она начала обходиться со мной все хуже, как оудто я теперь стоил еще меньше, чем прежде, и только на второй месяц моего учения в новой школе, когда я изловчился удирать по вечерам из дому, я узнал всю правду. Как-то поздно вечером я, по моему недавнему обыкновению, шатался по Ридервальду и приметил на скамейке какую-то парочку, а когда подкрался поближе, обнаружил, что это Франциска с подмастерьем механика. Они меня и не заметили, он обнял ее за шею, в руке - сигаретка, блузка у нее расстегнута, противно смотреть. Так что все оказалось напрасно.
       Махольд ободряюще похлопал друга по плечу:
       - Слушай, может, все вышло к лучшему.
       Кнульп яростно затряс головой:
       - Нет, не так. Я бы и сегодня отдал правую руку, только бы все тогда обернулось по-другому. Не смей мне ничего плохого говорить про Франциску, я не желаю. Если бы все было как надо, я узнал бы любовь иначе - прекрасную, счастливую - и, может, тогда бы поладил и с отцом, и со школой. Потому что, знаешь, - как бы это тебе объяснить? Были у меня с тех пор друзья, и приятели, и женщины тоже, но ни разу я уже не полагался на человеческое слово и себя самого словом не связывал. Ни разу. Я прожил жизнь, как было мне по нраву, была у меня свобода, было немало хорошего, но с тех пор я всегда был один.
       Он опять взял стакан, осторожно выцедил последний глоток и встал.
       - Если не возражаешь, пойду прилягу, не хочу больше об этом говорить. Да и тебя, наверно, уже дела ждут.
       Доктор кивнул:
- Послушай, только одно. Я хочу сегодня же исхлопотать место в больнице, тебе это, может, и не, улыбается, но тут уж ничего не поделаешь. Если тебя срочно не поместить под надзор врача, ты помрешь.
- Вот что, - сказал Кнульп с необычной для него твердостью, - позволь уж мне помереть, как мне хочется. Ты ведь знаешь, мне все равно ничего не поможет, почему я должен напоследок дать запереть себя в четырех стенах?
- Кнульп, не надо так, будь же благоразумен!
Грош мне была бы цена, если бы я, врач, отпустил тебя странствовать. В Оберштеттене мы наверняка получим место, я дам тебе с собой рекомендательное письмо, а через недельку сам приеду тебя проведать. Обещаю.
       Бродяга как-то поник на своем стуле, казалось, он вот-вот заплачет; при этом он потирал худые руки, как бы желая согреться. Затем взглянул на доктора молящим, детским взором.
       - Да, конечно, - сказал он совсем тихо. - Я не прав, ты ведь так стараешься, и красное вино тоже... все было даже слишком хорошо и слишком для меня роскошно. Не сердись, но у меня к тебе последняя просьба.
       Махольд положил руку ему на плечо:
       - Образумься, старинами Никто за горло тебя не берет. В чем же просьба?
- Ты не рассердишься?
- Помилуй, за что?
- Тогда очень прошу тебя, Махольд, сделай одолжение, не посылай меня в Оберштеттен! Если уж непременно в больницу, так пусть это будет Герберзау, там меня знают, там я дома. Да и в смысле попечительства о бедных это, верно, удобнее: я тамошний уроженец, да и вообще...
       Его глаза настойчиво молили, он едва мог говорить от волнения.
       "У него, верно, жар", - подумал Махольд. И ответил спокойно:
       - Если это все, о чем ты просишь, то не беспокойся. Ты прав, я лучше напишу в Герберзау. А сейчас иди и ложись, ты устал, ты чересчур много говорил.
       Он следил, как тот побрел в дом, волоча ноги, и вдруг припомнил лето, когда Кнульп учил его ловить форель: разумные, немного властные повадки, весь пыл и обаяние этого пленительного двенадцатилетнего мальчика.
       "Бедняга", - подумал он с умилением, которое ему как-то мешало, быстро поднялся и поспешил по делам.
       На следующее утро все вокруг затянуло туманом, и Кнульп целый день пролежал в постели. Доктор дал ему почитать несколько книг, которые он, впрочем, едва раскрыл. Он был удручен, раздосадован, ибо с тех пор, как он лежал, окруженный
заботливым уходом, получая лучшую пищу, он особенно явственно чувствовал, что дела его плохи.
       "Если я еще так пролежу, - мрачно размышлял он, - я, пожалуй, уж и не встану". Не так уж он дорожил своей жизнью, в последние годы дорога потеряла для него большую часть своей былой привлекательности, но он не хотел умирать, не повидав еще раз Герберзау и тайно со всем не попрощавшись: с речкой и с мостом, с базарной площадью, с садом, когда-то принадлежавшим его отцу, и с той самой
Франциской. Все его более поздние увлечения были позабыты, вообще вся длинная череда его страннических лет вдруг сократилась для него и стала казаться маловажной, зато далекие мальчишеские годы обрели новый блеск и волшебство.
       Он внимательно оглядел простое убранство комнаты, уже много лет он не жил в такой роскоши. Деловито разглядывал он и ощупывал полотно простынь, тонкие наволочки, некрашеное шерстяное одеяло. Его занимал и пол из крепких дубовых
досок, и фотография на стене, изображавшая Дворец дожей в Венеции и вставленная в рамочку с мозаикой.
       Затем он вновь лежал с открытыми глазами, ничего не видя вокруг, бессильный, всецело поглощенный тем, что незримо происходило в его больном теле. Потом внезапно приподнялся и, наклонившись, лихорадочно. стал шарить под кроватью; дрожащими пальцами вытащив оттуда свои башмаки, он подверг их тщательному придирчивому осмотру. Новыми они давно уже не были, но сейчас на дворе октябрь, до первого снега, пожалуй, выдержат. А потом уж не надо. Ему пришла в голову мысль, что можно было бы попросить у Махольда пару старой обуви, но нет, тот только насторожится, ведь для больницы обувь не нужна. Он осторожно ощупывал трещины на носках. Хорошенько смазать их жиром, и башмаки продержатся еще месяц. Он зря беспокоится, быть может, эти старые башмаки переживут его самого и будут служить, когда он давно уж исчезнет со здешних проселков.
       Он уронил башмаки и попытался глубоко вздохнуть, но ему стало так больно, что он закашлялся. Тогда он замер в ожидании чего-то, коротко дыша, опасаясь, как бы ему сейчас не стало до того худо, что он не успеет выполнить последние свои желания.
       Он попытался думать о смерти, как уже неоднократно пытался прежде, но голова у него устала, и он задремал. Когда он проснулся через час, ему показалось, что он проспал целые сутки, и он почувствовал себя успокоенным и освеженным. Он вспомнил о Махольде, и ему пришло в голову оставить доктору какой-нибудь знак своей благодарности, когда он его покинет. Он хотел было переписать ему одно из своих стихотворений, благо доктор вчера о них спрашивал, но оказалось, что ни одно он сейчас не помнит до конца и ни одно ему не нравится. В окно ему был
виден ближний лес и туман, клубящийся между деревьями,- он смотрел на него так долго, пока его не осенило. Подобранным вчера в доме огрызком карандаша на листе белой бумаги, прикрывавшем дно выдвижного ящика в его тумбочке, он написал несколько строк:

                     Цветам приходит
                     Пора увядать,
                     Когда ложится туман.
                     И людям приходит
                     Пора умирать,
                     Тогда их в могилу кладут.
                     Но ведь и люди - те же цветы,
                     И они взойдут из земли,
                     Когда наступит весна.
                     И никто никогда не будет болеть,
                     И простится любая вина.

       Он кончил и перечел написанное. Настоящей песни не вышло, отсутствовали рифмы, но здесь было именно то, что он желал выразить. Он еще послюнил карандаш и приписал снизу: "Господину доктору Махольду, его благородию, с благодарностью от друга К.к Затем спрятал листок в ящик тумбочки.
       На следующий день туман усилился, но воздух был обжигающе ледяной, и к полудню можно было ожидать солнца. В ответ на мольбы Кнульпа доктор разрешил ему подняться и сообщил, что место в больнице Герберзау для него уже приготовлено и
его там ждут.
- Тогда сразу после обеда можно и отправляться, - решил Кнульп. - Туда ходу всего часа четыре, от силы пять.
- Этого еще не хватало, - рассмеялся Махольд.- Нет, пешие походы теперь не для тебя, поедешь со мной в бричке, если не представится другой оказии. Сейчас пошлю к Шульце, он, верно, отправит в город овощи или картофель. Один день тут ничего не решает.
       Гость вынужден был подчиниться, и когда выяснилось, что назавтра работник Шульце и впрямь поедет в Герберзау, повезет двух телят на продажу, решено было, что Кнульп отправится с ним.
- Тебе бы еще сюртук потеплее, - сказал Махольд. - Мой возьмешь или будет широк?
Кнульп не имел ничего против сюртука доктора, его принесли, примерили и нашли впору. Поскольку он был почти новый и хорошего сукна, прежнее ребяческое тщеславие вдруг овладело Кнульпом: он немедля уселся и стал переставлять пуговицы. Доктор с улыбкой предоставил ему этим заниматься и еще подарил вдобавок манишку.
       После обеда Кнульп украдкой примерил свой новый костюм, и так как выглядел он в нем щеголевато, почти как в прежние времена, его взяла досада, что он так давно не брился. Обратиться к домоправительнице и попросить докторскую бритву он не решался, но в этой деревне он когда-то знал кузнеца и решил сделать попытку.
Вскоре он без труда отыскал кузню, вошел внутрь и с порога произнес старинное цеховое приветствие:
       - Чужой кузнец не прочь поковать!
       Мастер смерил его холодным испытующим взглядом.
       - Вовсе ты не кузнец, - равнодушно ответил он. - Заливай другому!
- Верно, - согласился бродяга. - У тебя зоркий глаз, мастер, и все же ты меня не узнал. Припомни, я был прежде музыкантом, и не одним субботним вечером ты отплясывал в Хайтербахе под мою гармонику.
       Кузнец насупил брови, сделал еще несколько машинальных движений напильником, потом провел Кнульпа к свету и внимательно его оглядел.
       - Да, теперь я тебя признал, - усмехнулся он. Значит, ты Кнульп. Видно, чем дольше не видишься, тем больше стареешь. Чего тебе надо в Булахе'? Впрочем, за десятью пфеннигами и за стаканчиком сидра я не постою.
- Это прекрасно с твоей стороны, кузнец, считай, что я это оценил. Но пришел я за другим. Не одолжишь ли ты мне на четверть часа свою бритву, я, видишь ли, собрался на танцы.
       Мастер погрозил ему пальцем:
       - Ну и здоров же ты врать! Если судить по твоему виду, тебе сейчас не до танцев.
       Кнульп удовлетворенно захихикал:
       - Ты замечаешь все! Просто жаль, что ты у нас не окружной судья. Да, верно, мне завтра отправляться в больницу, Махольд меня туда посылает, и понятно, я не хочу явиться к ним обросшим, как медведь. Дай мне бритву, через полчаса я тебе ее
верну.
- Вот какА А куда ты с ней пойдешь?
- Да к доктору, я у него ночую. Слушай, дашь ты мне ее?
       Кузнецу все это казалось сомнительным, он глядел недоверчиво.
       - Ладно уж, бери. Только помни, это не простая бритва, а настоящая золингенская сталь. Я хочу, чтобы она непременно ко мне вернулась.
- Да не беспокойся ты!
- Ну хорошо. Я вижу, дружок, на тебе отличный сюртук, для бритья он тебе не нужен. Вот что я тебе скажу: разденься и оставь сюртук, а принесешь бритву, получишь его назад.
       Бродяга поморщился:
       - Согласен. Особым благородством ты, кузнец, не отличаешься, но пусть будет по- твоему.
       Кузнец притащил наконец бритву, и Кнульп оставил за нее в залог сюртук, хотя ему было неприятно, что кузнец трогал его своими черными от сажи ручищами. Через полчаса он возвратился и принес назад золингенскую бритву - клочковатая
бородка его исчезла, и выглядел он совсем по-другому.
       - Теперь тебе гвоздику за ухо, и можешь свадьбу играть, - одобрил его кузнец.
       Но Кнульп больше не был расположен к шуткам, он надел свой сюртук, коротко поблагодарил и удалился.
       На обратном пути перед домом он встретил доктора, который удивился, увидев его:
       - Где это тебя носит? И как ты выглядишь? Никак побрился! Oх, Кнульп, ты еще совсем ребенок!
       Но ему это понравилось, и вечером Кнульп снова получил красное вино. Друзья пили на прощанье, оба шутили как могли, оба старались скрыть внутреннюю подавленность.
       Утром в назначенный час подкатил батрак Шульце на телеге, где в дощатой клетке качались на дрожащих ножках два теленка и пристально вглядывались в холодное утро. Впервые в тот день на лугах выпал иней. Кнульпа посадили на козлы рядом
с батраком, колени прикрыли одеялом, доктор пожал ему руку и сунул батраку

8


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10


Copyright 2004-2017
©
www.hesse.ru   All Rights Reserved.
Главная | "Биография души" | Произведения  | Статьи | Фотогалерея | Гессе-художник | Интерактив